Мой американский товарищ

 

«Вот здесь живем мы с Джоном. А вот здесь меня держали под арестом в феврале 45-го. Все же,— усмехнулся высокий сильный человек, и в свои 55 не утративший солдатской выправки и спортивной фигуры,— сидеть в „Метрополе“ не в пример лучше, чем в немецком лагере».

Стоял февраль 1979. Пик очередной истерики «холодной войны». А человек, разговаривавший со мной в коридоре гостиницы «Метрополь», был американец Джозеф Байерли, приехавший в Москву навестить сына Джона (ныне посол США в Москве), работавшего гидом на выставке «Сельское хозяйство США».

Джозеф немногословно и скупо вспоминал свой первый приезд в Москву 34 года назад. И от его истории — истории американского солдата, воевавшего с гитлеровцами в рядах Красной Армии,— голова у меня пошла кругом. Было от чего.

6 июня 1944, когда высадкой в Нормандии открылся Второй фронт, сержант Джозеф Байерли десантировался из своего самолета под ураганным огнем противника. Прыгая из люка, он увидел, как взорвался битком набитый однополчанами транспортник всего лишь в паре сотен метров поодаль — немецкая зенитка поразила цель.

Приземление вышло не очень удачным: он сильно ударился о крышу церкви деревушки Сен-Ком-дю-Мон. Хуже того — потеряв связь с другими десантниками, остался один. Однако 20-летний сержант знаменитой 101-й дивизии ВДВ США, пулеметчик, радист и подрывник, обладал не только крепким телом, но и несгибаемым духом.

Еще до высадки в Нормандии командование дважды откомандировывало Байерли выполнять задания совместно с французскими партизанами на оккупированной нацистами территории. Видно, хорошо выполнял — сержантские лычки даром не давали.

«Моей работой было воевать с нацистами,— объяснял он годы спустя как само собой разумеющееся.— Я ведь добровольцем пошел в армию, хотя мне, спортсмену, предложили стипендию в университете. Но у меня уже два старших брата служили в армии, и я понимал, почему. Как ни молод был, а понимал, что Гитлер — всем нам смертельная угроза».
Да, плохо дело — оторваться от своих. Но, «нас так готовили, чтобы и по одиночке выполнять боевые задачи»,— напомнил мне Байерли.

Вот Байерли и выполнял. Взорвал электрическую подстанцию. Затем еще несколько объектов. А затем попал в плен. Нарвавшись на группу вражеских солдат, забросал ее гранатами. Но, уходя с места боя, перелез через какую-то ограду — прямо на рыло пулемета, вокруг которого, держа Байерли на мушке, залегло целое отделение.

Затем были семь месяцев допросов и плена; семь немецких лагерей и тюрем и два неудачных побега. Бежав, логично стремился на восток, куда было ближе и откуда шли русские союзники. Во втором побеге подвело незнание обстановки — бежали трое, сели по ошибке в поезд на Берлин, попали в гестапо. Хорошо, что вермахт отбил их себе — формально гестапо не имело права держать у себя военнопленных. А может, вермахт просто имел на Байерли виды, поскольку в нарушение всех правил отобрал у него документы. Так или иначе, вермахт невольно помог Байерли решить его проблему, отправив пленного в лагерь Альт-Древице в Польше. Откуда в начале января 1945 года Байерли и два его товарища бежали снова. Уйти от пуль охраны удалось лишь ему одному. От собак, пущенных за ним, ушел по ручью. Долго шел в воде, прежде чем выбраться на противоположный берег, так и сбил собак со следа. Недели две днем прятался где мог, а по ночам упорно шел на звуки нарастающей с востока канонады.

Наконец, русские союзники вышли на него сами — урча моторами, танки приближались к сараю, где он отсиживался от немецких патрулей. Байерли шагнул навстречу советским солдатам, подняв руки, в одной из которых держал свою последнюю промокшую пачку «Лаки Страйкз», американских солдатских сигарет, единственного, кроме обносок формы десантника, сохранившегося доказательства его американской идентичности. Общаясь с русскими пленными в Альт-Древице, он научился нескольким фразам. Выходя сейчас навстречу русским, он закричал: «Я — американский товарищ! Я — американский товарищ!»

Байерли повезло: политрук танкового батальона понимал немного по-английски. Он помог ему объясниться с командиром — крутой женщиной в майорских погонах, потерявшей в войну мужа и всю семью. Хотя в памяти Джозефа она сохранилась навечно символом всего горя, выпавшего в войну на долю советского народа, и всей стойкости духа и мужества, проявленного советскими людьми, запомнить ее имя оказалось выше его сил. Так Байерли ее и называл — «Майор», так «Майором» она в его в памяти и осталась на всю жизнь. Потом, в 1980-х и 1990-х, Джозеф и его сын Джон пытались найти этот батальон и его командира, но безуспешно — война смыла все следы. Столько людей сложили головы в безымянных могилах, столько воинских частей безымянно ушли, когда их остатки просто вливались в состав менее обескровленных соединений. Да и не думали тогда об этом выжившие — надо было воевать.

Попотчевав «американского товарища» водкой и солдатской кашей, Майор сказала, что эвакуирует его в тыл, откуда Байерли с другими освобожденными из немецкого плена американцами отправят в Одессу — и домой в Штаты. Выслушав перевод, Байерли поставил стакан на стол. «Я — не освобожденный из плена. Я — бежавший из плена. Я бежал, чтобы выйти к вам и бить с вами гитлеровцев. Мы союзники, да? Значит, должны вместе воевать». В этом был весь Джозеф Байерли.

В батальоне стояли на вооружении полученные по ленд-лизу американские танки «шерман». Приведя в порядок установленные на них рации и обеспечив связь, Джозеф окончательно сломал ледок недоверия. Когда же оказалось, что он отличный диверсант-подрывник и пулеметчик, его принадлежность к советскому батальону стала восприниматься как самой собой разумеющаяся. Джо воевал, как все. Был одним из своих. В таковом качестве и въехал на своем «шермане» с советским автоматом ППШ в руках в лагерь Альт-Древиц освобождать товарищей по плену.

Может, смершевское бдительное око и зацепило бы «американского товарища», прослужи он дольше — да не успело. Месяц спустя пикирующий бомбардировщик угодил фугаской в его «шерман». Тяжело раненого Байерли отправили в полевой госпиталь. А там… «Я уже оклемался достаточно, чтобы соображать,— вспоминал Байерли в феврале 1979.— Вдруг — шум, гам и переполох. Все засуетились, забегали, кто мог стоять — те встали навытяжку. Ну, ясное дело — высокое начальство пожаловало! Оно ж везде одинаково происходит».

Однако насколько высокое пожаловало начальство, Джозеф себе и представить не мог. И уж тем более не ожидал, что маршал Жуков подойдет к его койке. Видно, доложил кто-то маршалу о самом необычном раненом красноармейце.

«Я пытался встать — ведь маршал! Но кто-то сказал: „Лежите, лежите, Вы же ранены“. Я очень стеснялся: мне, сержанту, и в нашей армии с генералами говорить не доводилось, а здесь — сам Жуков! Но маршал был очень приветлив. Спросил, кто я, откуда, есть ли семья, а потом сказал, что, как только поправлюсь, мне помогут вернуться домой. Жуков спросил, не нужно ли мне чего. И я попросил бумагу, которая помогла бы мне добраться до
американского посольства. Мне эту бумагу принесли. До сих пор не знаю, что там было написано, но действие она производила магическое. Вот представьте себе, иду я по разрушенной Польше в оборванной униформе американского десантника, зная по-русски только: „Я — американский товарищ“, „Я тебя льюблю“ и еще, конечно, „Давай выпьем!“, а тут — заградотряд. Меня цап — я им — письмо. Они тут же под козырек, и если попутка по-
падалась, тут же подсаживали, или место в поезде сразу находилось. Так до Москвы и добрался. Последний раз застава НКВД остановила прямо перед Москвой. Офицер говорил по-английски, он прямо в американское посольство меня и доставил. Жаль только, тот офицер письмо Жукова отобрал. Сказал, мне оно больше не понадобится. Очень жаль».

Искали мы потом это письмо. В 1990-х самое высокое лубянское начальство заверило нас, что даже самая тщательная проверка архивов ничего не дала. Увы.

«В посольстве я сразу попал под арест,— продолжал Джозеф рассказ о своей одиссее 34 года спустя.— Моей семье ведь похоронку прислали еще в июне 1944, а я возьми и появись. Пока выясняли и удостоверяли мою личность, держали в „Метрополе“, где мы с Джоном сейчас живем, под охраной морских пехотинцев. Потом все выяснилось, и я поехал домой». Джон, которому тогда было 25, во время нашей беседы глядел на отца с таким откровенным изумлением, что Джозеф пояснил: «Джон очень многое сейчас слышит впервые в жизни».

«Ты никогда не рассказывал...»

«А ты никогда и не спрашивал»,— улыбнулся Джозеф.

И в этом тоже был весь Джозеф Байерли.

Домой в Маскигон, городок на восточном побережье озера Мичиган, он вернулся 21 апреля 1945 года. На следующий год женился на Джоанне Холлоуэлл. По иронии судьбы, венчание проходило в той самой церкви и тем самым священником, который служил по нему заупокойную панихиду двумя годами ранее. В Москву в 1979 приехал впервые с 1945 года: навестить сына, работающего в Москве — отличный предлог для получения визы, которую тогда давали со «скрипом».

История Джозефа Байерли была настолько захватывающей, что просто хотелось всем о ней рассказать. И человек этот — высокий, сильный, крепкий, наблюдательный, полный достоинства, мужества и сдержанной иронии — невероятно располагал к себе. Но… «Холодная война»… Идеологическая бдительность, и весь прочий осточертевший советский антураж… Надоумил меня друг, занимавший руководящую должность в журнале «Огонек».

С его подачи я рассказал историю Джозефа Байерли главному редактору «Огонька» Анатолию Софронову (1979). Тот, поморщившись, сослался на политическую обстановку и недремлющее око «инстанций», как на «птичьем» тогдашнем языке именовались руководящие партийные органы. «Нас не поймут»,— произнес он стандартную бюрократическую формулу-заклинание.

Я невзначай заметил, что Байерли собираются принимать руководители Советского комитета ветеранов войны генералы Павел Иванович Батов и Алексей Петрович Маресьев, знаменитый безногий летчик Отечественной войны. Софронов оживился. «А, это меняет дело,— заметил он.— Раз они получили на это санкцию, то нам о встрече в комитете ветеранов написать совсем не грех».

Когда я с помощью друзей попросил приема у генерала Батова, тот искренне сокрушался, что встреча с американцем может вызвать сложности. Узнав, однако, что «Огонек» собирается писать об этой встрече, с радостью решил, что встречаться можно.

Джо, разумеется, я в эти подробности не посвящал. Просто сказал, что Советский комитет ветеранов войныего приглашает. «Но я же простой сержант,— смутился Джо, так же, как за 34 года до этого смутился от встречи с маршалом Жуковым. — Прилично ли простому сержанту сидеть за одним столом с генералами, да еще с такими прославленными»…

И в этом тоже был весь Джозеф Байерли.

Я ответил: «Батов и Маресьев — настоящие солдаты и по-настоящему героические люди. Они искренне хотят встретиться с союзником по войне. Вы легко поймете друг друга. Но вообще-то, Джо, не Вам стесняться. Вы стоите доброй дюжины генералов».

Встреча в комитете ветеранов была просто великолепной. Открытой, по-человечески теплой. У ветеранов установились отношения. До самой своей кончины в декабре 2004 года Джозеф Байерли регулярно приезжал в СССР, а потом в Россию с делегациями американских ветеранов Второй мировой войны. Наш союзник по антигитлеровской коалиции Джозеф Байерли навсегда остался истинным другом нашей страны. Он никогда не питал никаких иллюзий относительно советского строя, но преклонялся перед мужеством и честью людей, вынесших на своих плечах страшную тяжесть борьбы с нацизмом. При этом считал некорректным высказываться или вмешиваться в жизнь союзника. Случись СССР и впрямь сцепиться с Америкой, Джозеф дрался бы с таким же упорством, с каким дрался с нацистами. Но он был одним из тех, кто знал, что простые люди в СССР войны нахлебались выше крыши, и ничего подобного не хотят, как не хотят и американцы. Был он и одним из тех немногих, кто понимал, что только нормальные человеческие отношения уберегут оба народа от беды, и кто брал на себя труд такие отношения создавать, независимо от места в обществе. Вряд ли Джо думал когда-либо об этом, но он-то и был ярким представителем того, что позже назвали «народной дипломатией», зачастую более эффективной, чем усилия профессиональных дипломатов и политиков. И еще — он просто любил Россию и русских, принимая нас такими, какие мы есть.

Для меня Джозеф Байерли был воплощением лучших черт американца: в молодости ли, в зрелости ли, у него были незыблемые понятия о чести. Крутая деловая хватка — и твердая деловая этика. Сила, достоинство, доброжелательность ко всем встреченным людям — и неброское, но живое и острое чувство юмора. Всякой помпезности он был лишен напрочь, но память о страшной войне с гитлеризмом хранил свято и атрибуты этой памяти глубоко чтил. Почему он не сломался в тяжких испытаниях, выпавших на его долю, когда он был совсем молодым и зеленым? Ответ, наверное, лежит в пушкинских словах: «Так тяжкий млат, дробя стекло, кует булат».

В 1994 году на церемонии празднования 50-летия открытия Второго фронта в Белом доме Президент США Билл Клинтон и Президент России Борис Ельцин чествовали сержанта Армии США, танкиста Красной Армии Джозефа Байерли, воздавая должное его уникальной службе во время Второй мировой войны. Добро пожаловать на выставку, которая познакомит Вас с уникальной судьбой замечательного человека — нашего доброго «американского товарища» Джозефа Байерли.

Юрий Зарахович